Популярный тележурналист, последние 3 года отработавший в печатном издании – журнале «Русский Newsweek», в интерактивном интервью отвечает на вопросы своих почитателей и молодых журналистов. О тележурналистике, про тележурналистов и для всех сотрудников средств массовой информации – это интервью.

Есть ли в России свобода слова и не страшно сегодня быть журналистом?

Мне поздно бояться быть журналистом. Я не в лучшие времена решил им стать. Я в 1977 году поступил на факультет журналистики в Ленинградский университет имени Жданова, очень такое было правоверное идеологическое учреждение. Тогда, наверное, было в чем-то и страшнее – для психических последствий у человека.

Свобода слова, несомненно, есть в каких-то местах. Я с вами разговариваю совершенно свободно. У меня оставляют ощущение свободной прессы «Коммерсант» и «Ведомости», которые я читаю ежедневно. Так же как журнал «Коммерсант-Власть» и журнал «Русский Newsweek», в котором я имел удовольствие три года еще и работать.

Осталась ли в России телевизионная журналистика в классическом понимании этого слова? Не по форме, а по сути.

Тележурналистика таковой не является институционально, поскольку особенно не скрывается, что так или иначе информационная политика федеральных каналов курируется властью. И в этом смысле, конечно, тележурналистика является не журналистикой, а государственным пиаром. Там же всегда понятно, как у меня говорил начальник политотдела в армии, «кого мы отмечаем в положительный плюс, а кого – в отрицательный минус». Ну, в смысле, кто у нас сегодня враг или союзник. Это связано не с журналистикой, а исключительно с государственной позицией. И даже не с позицией, а с задачами государственного пиара.

При этом в целом наше телевидение в очень многих жанрах находится на передовых позициях. В смысле дневных ток-шоу, утренних программ, каких-то шоу на льду, каких-то всенародных соревнований по пению и жонглированию и еще непонятно там чему. Это у нас все с размахом. Плюс у нас хорошая национальная школа телевизионного сериала. Так что телевидение в каких-то сегментах очень пышным цветом цветет, а в каких-то оно очень казенное.

Стоит ли ожидать вашего возвращения на телевидение?

Моя бы воля – я бы с телевидения никуда и не уходил. В этом смысле возможность или невозможность регулярной работы на телевидении не от меня зависит. Если бы от меня зависело, я бы и продолжал работать.

Пока у меня только фильмы. Я остался доволен, например, фильмом «Птица-Гоголь». В смысле, что у меня есть ощущение выполненной задачи. Мы очень старались, это много времени заняло, с этим проектом я жил, наверное, года три. Еще много чем другим занимался, но накапливался материал, представления, придумывали что-то и так далее. Наверное, года три я жил, думая про это каждый день.

Сейчас очень много телеведущих, на которых посмотришь, и сразу понятно: «Ага, под Парфенова косит». Есть уже даже такой термин, уже довольно общепринятый – «парфенизм». А вы сами таких людей признаете своими «преемниками» или «продолжателями»?

Не надо из меня делать Державина отечественного телеэфира. Что касается стиля, то он мой, и если он есть – то он мой, ниоткуда я его не брал. Я его не раскладываю на составляющие и никакого определения, что там является моим стилем, у меня нет.

Что касается вопросов про подражателей, которые мне всегда задают, меня это, в общем, мало волнует. Даже как-то больше беспокоит мою маму, она на это обращает внимание. Но в конце концов, если ты занимаешься публичной профессией и предлагаешь какую-то стилистику работы, а кто-то этой стилистике следует, то это может быть косвенным признанием успеха.

Хотя мне кажется, дело не в том, что моя стилистика привлекательна, а в том, что никакой другой стилистики не придумано. На дворе одна мода – и никто ее потом не менял, у меня такое ощущение.

Что вы думаете об изменении формата телеканала НТВ в последние годы?

Мне некорректно говорить так уж очень конкретно о работе коллег, тем более об НТВ. Потому что как это будет выглядеть: «Когда ты работал, значит, все было хорошо, а как без тебя, так значит, все загнулось, да?» Я думаю, что это каждый сам должен решать. Телевидение все-таки штука публичная, она предназначена для того, чтобы люди смотрели и оценивали. Внутрицеховые оценки – дело десятое.

Но в «Птице-Гоголе», когда говорили про «Северную пчелу», вы все-таки врезали по нынешнему формату НТВ...

Что касается этого анонса в «Птице-Гоголе», то, на самом деле, эта стилистика началась с анонсов «Намедни». Они записывались в ночь с субботы на воскресенье, под утро. И это оттуда, через стопы, такая кричащая манера, потому что уже никакой энергетики нет и уже на почти истерическом фальцете нужно выкрикивать что-то: «Та-та-та-та-та, репортаж Андрея Лошака!»

Это просто стилистика таблоида, стилистика подачи материала как чего-то, что нельзя пропустить, если пропустишь, то ты типа полный лох и отстал от жизни, что «только у нас, именно сегодня, неслыханно, беспрецедентно!» Сейчас-то, конечно, это все кажется невинным, все эти рассказы о танцующих стульях на Малой Конюшенной улице. Но по тем временам это выглядело вот такой бульварщиной.

Каких ученых, исследователей, кинематографистов вы привлекали для исследования быта и повседневности? Думали ли вы над возможностью сравнительного подхода для показа повседневности: показать не просто советский быт шестидесятых, а быт тех лет в разных частях мира?

Как-то так специально мы никого не привлекали, еще когда делали телеверсию «Намедни». Главный источник – просто открытые публикации. Это же все видно. Есть всякие постановления: «О борьбе с пьянством и алкоголизмом» (1972 года), например, или там «О внедрении советской обрядности» (точнее – «О внедрении в быт советских людей новых гражданских обрядов», постановление Совета министров РСФСР 1964 года). Это имелись в виду ЗАГСы, чтобы там «брачевались», как тогда говорили, а не венчались в церкви.

Есть публикации в газетах. Были раз в две недели выпуски всесоюзной кинохроники, отдельно снимались Ленинградской студией документальных фильмов кинохроникальные журналы. Очень много дают газеты, которые тогда были чуть вольнее, чем все остальное, – это «Комсомольская правда» и «Литературная газета».

Наша историческая наука как-то совсем не склонна оценивать историческую роль болоньи в становлении советского либерализма. Или там переход с чулок на колготки. В Англии, в Америке – очень распространенный взгляд: бытовая история как история человека, как изменение ментальности нации и так далее. У нас это не очень принято. У нас вот понятно, что Суслов стал идеологом верховным – это событие. А вот «платформы» и клеш событием не являются. Не знаю, является ли событием антисоветчик Галич. Хотя, на мой взгляд, когда впервые в стране очень популярный человек вот так вот исключается из Союза писателей, из Союза кинематографистов и становится на положение «внутреннего эмигранта», но еще не эмигрировал, – это важная черта общественного опыта, представления, что вот так вот у нас в стране может быть.

Или хоккей с канадцами (Суперсерия 1972 года). Наверное, для ортодоксального понимания истории это событие не историческое. Но мне кажется, в смысле разрядки, в смысле взаимоотношений людей, даже просто на уровне этой дуэли Фил Эспозито – Владислав Третьяк, вообще понимания «свои – чужие», «мы лучше играем в их игру» и так далее – это очень серьезный опыт, который остается в поколении, который потом передается, который был так важен сейчас, когда выигрывали у канадцев.

И «Семнадцать мгновений весны». Мюллер – это уже возможность почти с симпатией смотреть на обергруппенфюрера СС. Это же форма народного признания – анекдоты про Мюллера.

Мне кажется, что это у нас такой социологический, что ли, взгляд на историю. Он вообще не слишком распространен, поэтому самому приходится придумывать, что значат Магомаев или Зыкина для понимания тогдашних возможностей и невозможностей.

Это все важно понимать. Что такое советская битломания и что такое вручение Шолохову Нобелевской премии, и арест Стрельцова, и срок Стрельцова, и возвращение Стрельцова, и особые отношения с Индией, и первое диссидентское дело, когда не признают вины Синявский и Даниэль. Это все важно, это тоже часть истории. И то, что 8 марта сделали выходным.

Вы себя сами больше кем считаете – журналистом или историком?

Конечно, я журналист. Мне во всем нужна журналистика. Мне нужен факт, а дальше я его могу как-то обыгрывать, его интересней преподносить, делать более наглядным и так далее, но нужен факт.

Журналистикой являются не только все «Намедни». Журналистикой является и фильм про Гоголя. Мне нужно про классика, родившегося в 1809 году, все равно делать журналистику. Мне нужен адрес на Via Sistina в Риме, вот окно, оно выходит на Мадонну, у этого окна была конторка, здесь был шкаф. И хотя мы это достигаем игровыми приемами, компьютерной графикой, трехмерными конструкциями, которые возникают по щучьему велению в кадре, – это только для того, чтобы донести журналистику. Это в чистом виде эффект присутствия, как это учат про репортаж: пришел в правильное место, прикоснулся, какая-то эманация, какое-то напряжение от того, что, да, это было здесь. Пытаешься эту эмоцию передать людям. Вот она – чисто журналистская задача.

Ваш стиль я бы назвала позновательным и интригующим. А в каком бы промежутке времени вы бы сами пожелали жить, если бы у вас была возможность вернуть время назад?

Почему-то меня об этом спрашивают, но это какое-то малодушие странное. Не знаю, мне никогда не приходили в голову такие вещи: «В какой период вы бы жили, с кем из исторических персонажей хотели бы встретиться и поговорить?» У меня нет такого, у меня так башка устроена, что мне такие допущения в голову не приходят. Мне про это неинтересно думать. Может, в этом какая-то ущербность сказывается, может, это ущербность, связанная с зацикленностью на журналистике, на ощущении времени и фактов. Ну и – времена не выбирают.

Возможно ли сегодня молодому журналисту районного издания достичь хотя бы половины вашего успеха и что для этого необходимо делать?

В районных газетах работал, в областных и на областном телевидении – тоже. У меня нет ощущения, что в Москву как-то мучительно трудно пробиться. В любой редакции вам скажут, что работать некому. То есть вроде вакансии заняты, а при этом качественных работников, которые могут давать качество продукта, не хватает. В таких модных столичных изданиях количество провинциальных ребят огромное. И девчат не меньше.

Что такое Москва? Это сборная бывшего Советского Союза. Меньше всего в московской журналистике, по-моему, москвичей. Слухи о том, что это какое-то несусветное пробивалово, абсолютно беспочвенны. Тем более, что раньше еще была проблема прописки, а сейчас человек где-то там живет, что-то снимает – это никого не волнует.

Еще раньше была проблема специального образования. Я бы, может, и не стал бы журфак заканчивать в нынешние времена, я бы по-другому в журналистику пришел. Тогда был вот такой отраслевой принцип, а сейчас я не помню, спрашивают ли вообще диплом о высшем образовании. В любой редакции, как правило, достаточно скептическое отношение к журфаку, тем более что их развелось несусветное количество. Сам по себе диплом не является никакой верительной грамотой. Есть тысячи и тысячи людей с журфака, которые журналистами не работают. Поэтому ни «корочки», ни московскость сами по себе гарантией работы в федеральных СМИ не являются.